Хочу замуж! - Страница 32


К оглавлению

32

— Лори Флоу, ты развратная девица!

Она тихонько засмеялась.

— Нет. Просто… мне кажется, что я тебя люблю.

Золотистый шелк кожи. Потайной огонь в самой глубине зрачков. Руки — ветви, ноги — корни. Оплетают, обхватывают, связывают.

Дыхание — на двоих одно, но воздуха все равно не хватает, и стоны все прерывистее, а слова — бессвязнее.

Торопиться нельзя, торопиться грех, но и медлить невозможно, иначе сердце разорвется, иначе мир вокруг разлетится на мелкие кусочки.

Он и так разлетается — через мгновение, через вечность, когда в глазах темнеет и тут же вспыхивает ослепительной радугой, и небеса стремительно падают на тебя, а ты взмываешь куда-то за грань, во тьму, в незнакомую Вселенную, где ангелы на облаках трубят в серебряные трубы, и у каждого — твое лицо…

Рой боялся обидеть Лори. Причинить ей боль, смутить или испугать — но она сама, смело и отчаянно, раскрылась навстречу, жадно прижалась, выгнулась в его руках, чтобы через мгновение свернуться тугой пружиной, а потом — вновь растечься по пылающей коже прохладной рекой…

Никогда в жизни он так не хотел женщину. Никакую другую женщину, он это понимал теперь — и поражался, ужасался тому, как часто принимал за любовь нечто совсем иное, глупое и бездарное, пошлое, поверхностное…

Дарить слаще, чем брать. Доставлять удовольствие приятнее, чем получать его. Восхищаться каждым мгновением, когда они едины. Жаждать — и не иметь возможности утолить эту жажду.

Дождь за окном утихал, в открытые окна вливался свежий, пряный воздух ночной прерии, омытой дождем, и Рой Роджерс уснул, баюкая в своих объятиях Лори Флоу и мечтая только об одном: «Засыпать с тобой. Просыпаться с тобой. Слушать твое спокойное дыхание, сгорать в огне твоей шелковой кожи, быть с тобой, в тебе, для тебя — всегда! Потому что я люблю тебя».

15
Эбигейл Лапейн. Агония

Она металась по шикарному особняку, словно тигрица по клетке. С наслаждением расколотила дорогую вазу, расшвыряла по комнате платья. Конечно, самое большое удовольствие она получила бы, если бы кого-нибудь убила, но под рукой был только Слоник, мирно почивавший в своей комнате после обеда с обязательным бромом в супе…

Рассудок Эбигейл колыхался на грани между диким отчаянием и бешеной яростью. В Средние века про нее сказали бы — одержима бесами.

Двадцать лет! Двадцать проклятых лет одиночества, отчаяния, позора и отвращения. С семнадцати до тридцати — красивая молодая женщина! — одна в постели, одна по жизни! Ненавистная маска сладкой идиотки, прилипшая к лицу, чужие слова, слетающие с розовых губ…

И замужество как венец карьеры — достигнутая цель, воплощенная мечта, волшебный приз в скачках длиною в жизнь.

Что вспомнить, а? Торопливые потные руки испуганного щенка Роя? Циничные глаза подпольного абортмахера из Далласа? Первую брачную ночь со стариком Лапейном, его несвежее, зловонное дыхание, слюнявый жадный рот на ее груди, трясущиеся похотливые ручки, шарящие по ее безупречному телу?

О, как она холила и лелеяла это тело! Фарфоровая белизна кожи, гладкость и упругость, все нежелательные волоски долой, даже в совсем уж неприличном месте — художественная стрижка, ежедневные тренажеры, минеральная вода, диеты, слабительное на ночь, витамины под кожу, пилинг, гоммаж, эпиляция, релаксация, тренинг — идиотские слова, а за ними прошедшая впустую жизнь.

Терпеть старика рядом с собой, слушать его булькающий храп, пуканье и кряхтение, а при этом еще и изображать нежную любовь, благодарность, нежность — плата за что?

Как она была благодарна ему, когда он сам — бедный Слоник! — предложил ей спать в разных комнатах. Это произошло через год после свадьбы, бром делал свое дело, Роберу Лапейну теперь больше хотелось просто спать — а не бессильно лапать свою красавицу-жену. Эбби тогда впервые почувствовала к нему некоторую привязанность — и, вполне возможно, это спасло мэру Лапейну жизнь.

По большому счету это ничего не решило: ведь жена мэра маленького городка — это похлеще, чем жена Цезаря. Она не просто вне подозрений — она не должна вызывать даже подозрений, что могут быть подозрения…

Эбигейл отдышалась, вышла из комнаты, спустилась в гостиную и достала из бара бутылку виски. Вернулась к себе, налила виски в большую фарфоровую кружку, из которой предварительно выплеснула в окно букетик ландышей — подарок Слоника. Выпила залпом и сидела несколько минут, оглушенная жгучим пойлом…

… Подозрения. А еще можно вспомнить то единственное, что доставляло ей удовольствие. Пять ночей, проведенных с Джимми Ли. Пять горячих, бурных, бесстыдных, огненных ночей.

Сорок часов. За тридцать шесть лет жизни — сорок часов, когда она была самой собой, когда ее любили и хотели, когда каждая клеточка ее тела плавилась и кипела, каждое прикосновение дарило неземную муку блаженства… и горячее мужское тело, его благословенная тяжесть… неистовые поцелуи, искусанные в кровь губы и синяки засосов на груди — вот этой груди, не кормившей ребенка и не знавшей с тех самых пор нежной ласки мужчины…

Она даже лица Джимми Ли не помнила, только его тело. Сейчас, уже взрослая женщина, она понимала, что и Джимми Ли в свои двадцать четыре с небольшим был всего лишь неопытным мальчишкой, только-только познававшим науку страсти — но тогда он казался ей богом любви, и ее тело сотрясал один оргазм за другим…

Эбигейл дрожащей рукой налила себе еще виски — но в этот момент за дверью послышались шаркающие шаги Слоника. На людях мэр Лапейн держался орлом, носил корсет, красил волосы и вставлял страшно натиравшую искусственную челюсть с белоснежными голливудскими зубищами — однако жили Лапейны уединенно, даже прислуга была приходящая, и потому дома он позволял себе расслабиться. Любящая женушка и так обожает своего Слоника, ведь так?

32